Отношений в психотерапии не существует
Автор: Николай Медведев

Если мы хотим достигнуть понимания в этой теме и не стараться представить этот вопрос в качестве самоочевидного, то нам стоит поговорить об отношениях пациента и психолога настолько глубоко, чтобы обойти привычные популистские модели.


Психолог в них представляется достаточно полярно: либо глубоко сочувствующим любой интенции пациента, либо, наоборот, спрятанным за правилом непроницаемой абстиненции. Подробнее об этой дилемме любого практикующего специалиста можно почитать в примечательной книге R.R. Greenson «The Technique and Practice of Psychoanalysis» (1967). Как бы то ни было, многие авторы от вполне современных (McWilliams, Kernberg, Yalom, Greenberg, etc.) вплоть до уже почти хтонических прародителей психотерапии (Freud, Adler, Balint, Klein, etc.) занимались этой темой, считая ее одной из центральных. Эволюцию взглядов на отношения пациента и психолога, от ортодоксального психоанализа до современных подходов, прекрасно прослеживает Michael Kahn в своей книге «Between therapist and client: The new relationship», 1991.


Между тем, ситуация складывается таким образом, что понимание отношений между психологом и пациентом не является чем-то застывшим, аксиоматичным, а способно к изменениям в рамках культурно-исторического процесса. Однако попытки концептуализировать указанное понятие оборачивается, как правило, концентрацией лишь на каком-то одной из многочисленных сторон отношений, что сводит столь важный для психотерапии момент к интерпретации лишь одного, того или иного аспекта. Такое положение дел представляется неудовлетворительным: в этом случае теряется не только целостность самого понятия, но и возможность познания самого главного - сущности исследуемого предмета.



И уже здесь можно добавить, что, коль скоро вопрос ставится об отношениях двух Я, двух внутренних миров двух людей, то было бы правильно начать с выяснения того, чем, собственно, являются эти Я. Но и здесь нас ожидает серьезная проблема.

Разнообразие психологических концепций показывает, что в наше время психология является хорошо разработанной и интегральной наукой о человеке. В сфере этой и смежных наук заметно яркое разнообразие концепций, научных школ, точек зрения. Тем не менее, многие исследователи обращают внимание на определенный вакуум в области наиболее фундаментальных вопросов, непосредственно связанных с бытием человека. Один из этих вопросов - это вопрос о сущности психики. При многообразии подходов здесь наблюдается некоторая хаотичность, не говоря уже о сознательном уходе от самой проблемы - когда под психикой понимается лишь совокупность ее отдельных составляющих. Например, психика и другие аспекты внутреннего мира определяются так: «специфический аспект жизнедеятельности животных и человека» [Большой Энциклопедический словарь. — СПб.: Норинт, 2000. Под ред. В. Г. Власова — 1452 с.: илл.], «форма активного отображения субъектом объективной реальности» [Большой психологический словарь. — М.: Прайм - ЕВРОЗНАК. Под ред. Б. Г. Мещерякова, акад. В. П. Зинченко. 2003. — 859 С], «системное свойство высокоорганизованной материи» [Головин С.Ю. Словарь практического психолога. — Минск: Харвест, 1998. — 800 С]. Такие определения ставят больше трудноразрешимых вопросов, чем дают внятных ответов (Что есть объективная реальность? Что есть материя? Что есть субъект? и т. д.). В результате, многообразие направлений и школ недостаточно способствуют концентрации внимания на фундаментальной проблеме: сущности «Я» и, следовательно, сущности внутреннего мира человека. Зачастую «Я» представляется лишь неким агрегатом тех или иных его состояний.



Таким образом, мы можем наблюдать парадоксальную ситуацию, когда попытка познания Я не столько решает вопрос о человеке, сколько уводит от него. Весьма обоснованным кажется предположение, что это связано с неразработанностью основных понятий, таких как «Я», «внутренний мир», «психика» и некоторых других.



Здесь возникает вопрос: как же тогда можно говорить об отношениях, если мы даже не в состоянии понять, между кем они возникают? И тем не менее, такой разговор возможен до определенного предела, если мы обратимся к современной мифологии, а точнее - к квазимифологии XXI века. Конечно, это не даст нам никакого особенного понимания в области сущности отношений: попытка понять этот момент, оставаясь в рамках строго научного подхода, обрекает нас на молчание в отсутствии соответствующего проблеме языка. Ведь те термины и лексемы, которые используются в попытках описать внутренний мир, никоим образом не коррелируют с сущностью предмета. Именно поэтому можно предположить, что, например, M. Heidegger, высказался бы в пользу того, что ни Я в психологии, ни отношений в психотерапии не существует: для них нет языка, в котором могло бы «артикулировать себя бытие» (Хайдеггер, М. Путь к языку / М. Хайдеггер // Время и бытие. — М. : Республика, 1993). Однако мы можем говорить об отношениях не с точки зрения их существования и бытийствования, а с культурологической позиции. Мы сознательно идем на эту «уловку» и не ставим вопрос об их сущности. А такой разговор, где мы пытаемся вынести за рамки субъект (ведь про него мы, как оказывается, ничего не знаем) - это, конечно, разговор на языке мифа.

И это в достаточной степени обоснованный подход. Так, Ролан Барт показывает наличие «господствующего мифотворческого кода» в современности. Он рассматривает его, как семиологическую систему, надстроенную над языком-объектом. Современное мифотворчество у Барта коннотативно и основано на трехэлементной системе Ф. де Соссюра с означающим, означаемым и знаком (Sossyur F. Course of General linguistics. — M.: Editorial, 2004 — 256 P.). При этом означающее языка-объекта становится исходным элементом для языка мифа. Образуя, таким образом, мета-язык (то есть, вторичный язык, на котором говорят о первом и при помощи первого), миф мгновенно прочитывается современным человеком в качестве знаковой надстройки над исходным языком, так как исходные элементы мифа в результате есть конечные элементы языка-объекта. В итоге, Барт приходит к выводу, «…что современная масс-культура в цивилизованном обществе не менее мифологична, чем первобытная» (там же). То есть, миф никуда не исчезал. А.Ф. Лосев, в целом, приходит к похожим выводам. Хотя и занимался он совершенно иной проблематикой. Категорическая реальность мифа (Лосев), как знаковой системы мета-языка (Барт), похоже, ничем не опровергается в рамках современной культуры.

Что же такое миф? На эту тему существует множество прекрасно написанной литературы: А.Ф. Лосев, Р.Барт, Я. Э. Голосовкер, П.А. Сапронов, Дж. Дж. Фрэзер, Л. Леви-Брюль, К. Леви-Стросс и мн. др. Если обобщать вкратце то, что может быть применимо к нашей теме, то стоит в первую очередь обратить внимание на то, что мы все-таки имеем дело с квазимифологией. Это выражается в вытеснении сакрального и эсхатологического машинным, эклектическим и масс-медиальным. Это, таким образом, искаженный миф. Психолог может здесь приобретать совершенно неожиданные черты: полумагические, жреческие (как носитель якобы «сакрального» знания), карающие (как носитель «безупречной» психики) и многие другие, которые во-первых, совершенно не соответствуют реальному положению вещей. Таким образом, субъект вытесняется ролью: за ней не просматривается реальный человек. Более того: пациент к этому и не стремится.

И вот именно здесь, в анализе мифа как попытки говорить об отношениях, наступает предел наших возможностей. Дело в том, что в мифе, собственно, и не существует субъекта. Последний разрушителен для мифа. П.А. Сапронов указывает, что для носителя мифа индивидуальное «я-бытие» отсутствует за счет включённости в «мы-бытие». Для мифологического мира чем больше в человеке индивидуального, тем больше в нем и животного. Человеческое в нем проявляется в интенции к общему. Человек мифа , таким образом, эксцентричен и стремится к избеганию собственного субъекта (Сапронов П. А., - Культурология, Курс Лекции по теории и истории культуры, - СОЮЗ, 2003 - С. 69). Но именно таким становится и человек современности с утратой онтологического (О.Е. Иванов, «Метафизика как путь к себе», 2013). Поэтому и отношения, которые могли бы сложиться в психотерапии, приобретают мифологические черты. Символизм, приверженность ритуалам, своеобразное «жречество», если и кажутся натяжками, в любом случае являются только дополнением к самому главному с точки зрения R.R. Greenson в процессе психотерапии: интерпретации. Он указывает, что анализ сопротивления, переноса и контрпереноса, символов сновидений - все это делается для того, чтобы совершить интерпретацию и донести ее до пациента. Психотерапевтическая тенденция выражает себя в бесконечном истолковании: «сначала кажется, что это явление означает X, но затем становится понятно, что это, на самом деле, Y. Теперь, когда мы ясно видим, что это - Y, предположим наличие за ним Z». Эта ситуация ничем не ограниченной деконструкции, уже привычная для мышления XXI века в целом, постепенно оставляет современного человека недостаточно укорененным в собственном бытии. В том числе - и недостаточно укорененным в собственном внутреннем мире и отношениях. Не говоря уже о том, что она создает ситуацию бесконечности суждений, о которой еще Д. Юм высказывался как о «неудовлетворительной» (Юм Д. Исследование о человеческом познании // Сочинения в 2-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1966).

Таким образом, мы можем сделать следующие выводы:

1) Просматривается отсутствие ясного понимания в том, что такое, собственно, Я;

2) Попытка применить чисто научную модель в познании Я, обрекает человека на молчание в отношении его собственного внутреннего мира

3) Без употребления соответствующего проблематике Я языка, можно предполагать отсутствие артикуляции бытия в этом вопросе (например, M. Heidegger)

4) Культорологическая попытка говорить об отношениях психолога и пациента приводит к регрессу в мифологемы через потерю онтологии и «господство мифотворческого кода» (Барт Р.,Соссюр Ф., Лосев А.Ф., Иванов О.Е.)

5) В мифе утрачивается субъект (П.А. Сапронов)

6) В психотерапии создается ситуация бесконечной деконструкции через интерпретативный вектор, что неудовлетворительно с точки зрения зрения построения суждений (Р.Р. Гринсон, Юм Д.)

Конечно, с каждым из этих тезисов можно поспорить - и это правильно, ведь ни одна из объяснительных моделей не может являться совершенной.

Однако можем ли мы признать отношения между психологом и пациентов действительно существующими, принимая во внимание все вышеперечисленные соображения? Для этого необходимо ответить на вопрос о том, что есть существование вообще. Но эта тема выходит далеко за рамки как этой заметки, так и психологии вообще. Отметим только, что для познания Я, психологии необходимо совершить этот выход.